Иван Макарыч

Владимир Ларионов

Иван Макарыч

Ранние звёзды отражались на потемневшей глади озера, притаившегося в распадке вековой тайги. Остроконечные пики елей вырисовывались в безмолвно застывшей воде. Иногда раздавался гулкий шлепок – это крупная рыба вышла из глубин на ночную охоту. Ненадолго отражения меняли свои очертания, и звёзды дробились, подмигивая. Костерок дымил, с трудом набирая силу. Небольшая елань, окружённая тёмным лесом, покрытая молодой сочной отавой, подступала краешком к самой воде. Берег зарос камышом и рогозом. Изредка окликали свой выводок кряквы, да со свистом падали в воду из тёмного неба припозднившиеся селезни. Порой тишину прорезали истошные вопли обитателей леса и дикий хохот филина. Тайга жила своей таинственной, полной трагизма ночной жизнью. В такие моменты холодок мурашками пробегал по спине, заставляя вздрагивать всем телом. Сердце предательски замирало. Белобрысый мальчуган, измазанный сажей печёной картошки, теснее прижимался спиной к тёплому собачьему животу, тараща в темноту голубые глаза. Джульбарс прерывал на мгновение дыхание, чутко вслушивался в ночные шорохи и недовольно рычал. Огромное мощное тело восточно-европейской овчарки готово было мгновенно ринуться на защиту своего маленького друга и его подопечных. Костёр потрескивал, стреляя в вязкую темноту искрами головешек.

С другой стороны елань имела проход на заливные луга, откуда тянуло ветерком. Мошкара и комары до поры затаились в лесу под лапником. Табун безмятежно пасся. Позванивали ботала на блудливых кобылицах. Вожак Берендей – статный жеребец белой масти – ревниво следил за порядком в табуне. Кобылицы с жеребятами паслись ближе к костру. Джульбарс время от времени срывался в темноту, возвращая назад забредших в лес стригунков. Парнишке оставаться одному было страшно, хотя с такими друзьями и при такой защите бояться было нечего, но, как он не храбрился, от неожиданных лесных воплей и гулких звуков, страх проникал под рубашонку и кожу.
Сегодня он впервые один на один с ночью и табуном. Друзья – один заболел, а другого увезли к родственникам в большой город.

От пляшущих языков пламени шло тепло. Попона грела и пахла лошадиным потом. Усталость прожитого дня навалилась истомой. В мгновенных провалах в сон чудилось: то как напали волки и Берендей защищает табун, то ордена деда, отца и матери, то сестрёнки на ромашковом лугу, то аккуратно одетая бабушка у печи… Так продолжалось, пока сон окончательно не сморил мальчонку.

Мысли дремотно возвращали в раннее послевоенное детство. Возникали образы мужиков во взмокших гимнастёрках с дырками от орденов, жуткие шрамы на их телах, облитых студёной водой из колодца. Их глаза на суровых лицах вспыхивали лучистой добротой, когда они взлохмачивали непокорные вихры на ребячьих головах. Их песни и скупые безмолвные слёзы. Радость баб, порхающих вокруг столов с незатейливой едой. Невеселые улыбки вдов, смахивающих украдкой слёзы утраченного женского счастья. Дядя Андрей, терзающий толстыми пальцами кнопки хромки. Безудержные пляски отчаянья, радости, величия. И незабываемые случаи собственной двенадцатилетней жизни.

Иван Макарыч, как иронично-ласково величали мальчонку взрослые по именам его любимых дедов Ивана и Макара, уже два дня, как пропал из детсада. Он тайно прокрался на конюшню. С карманами, полными сухарей, пролез под дверью в стойло и забрался в ясли жеребца, удивлённо косившего фиолетовым глазом. Недовольно фыркая, Берендей мягкими губами осторожно захватил протянутый подсолённый сухарь, захрустел им, замотал головой, взметая белоснежную гриву, в знак признательности и дружбы… Дурманяще пахло сеном, конём. Шуршал овёс, спадая в кормушку с лошадиных губ. Сбылась детская мечта, и умиротворённого, свернувшегося в яслях человечка сморил благодатный сон. В соседних стойлах переругивались взрослые жеребцы: каурый Воин и вороной Дон. Берендей не вступал в перепалку. Ночью конь согревал малыша своим дыханием, тихонько вытаскивая губами из-под него сено. Утром, когда конюх дядя Валера бросил в ясли охапку душистого сена, беглец проснулся. Накрытый защитным слоем, он затаился. Сухари, тихонько похрустывая на зубах, казались лакомством. Мягкие ноздри коня обдавали горячим воздухом. Доносились приглушённые голоса конюхов, которые обменивались новостями, в том числе о пропавшем беглеце. Неизбежный нагоняй и домашний арест холодком отзывались в груди. Представились сердитые лица родителей, не предвещавшие ничего хорошего. Обнаруживать себя было страшно. Хотелось, как можно дольше оттянуть неизбежное наказание. Самой страшной карой был детский сад с его песочницами, воспитательским надзором, тихим часом и отсутствием свободы. Улучив момент, он удирал от-туда на реку или на конюшню, за что бывал многократно наказан и часами простаивал, набычившись в углу. Однажды синеглазая белокудрая Маруся из другой группы предложила ему дружбу до старости, он раздумывал: зачем обуза, как с ней таскаться по своим делам? Когда же воспитательницы стали уводить свои группы на тихий час Маруся заявила, что она останется в его группе, так как вышла замуж навеки. Её заявление произвело шок на воспитательницу. Она потащила плачущую и сопротивляющуюся Марусю за руку. Дети, остолбенев, взирали на происходящее. Не помня себя, новоиспечённый муж сорвался с места, догнал воспитательницу, задрал ей подол и вонзил остренькие зубки в нежную под ягодичную часть тела. Отчаянный вопль Сань Ванны сковал челюсти заступника мёртвой хваткой. Когда шок отпустил сотрудников детсада, они кинулись отрывать новоиспечённого «бульдога» от жертвы. Жертва – восемнадцатилетняя Саша обречённо рыдала не в силах превозмочь боль и вырваться. Притащили столовый нож, чтобы разжать челюсти. Вопрос разрешила заведующая. Спокойно, без истерики она погладила его по голове, нажала возле уха и «капкан» раскрылся. Дети смотрели, вытаращив глаза, и было непонятно, что выражали их лица. Сань Ванна была для них богиней, а тут на тебе… Герой тут же умчался через свой секретный лаз в свой мир. Это был последний день неволи. Впереди стена неизвестности…

Сокрушенный своими переживаниями, он любовно гладил ручонками тёплые ноздри коня, прижимаясь к ним мокрой от слёз чумазой мордашкой. И животное, безропотно затихнув, принимало ласки, смотрело большими тёмными глазами на маленькое существо, будто чувствуя его переживания. Обнаруживать себя не хотелось. Пожевав кисточки клевера и напившись из поилки, он погрузился в безмятежные сновидения. Снились дедушки: Иван и Макар, бабушка Анна с блинами, рассыпчатая пшенная каша в глиняном горшке, огромный дымящийся самовар, румяные душистые пироги с грибами, шанежки… Хотелось есть…

На следующее утро, обеспокоенный тихим поведением молодого жеребца, дядя Валера обнаружил беглеца в яслях для сена. Радости конюха не было предела. Заключив «находку» в объятья, он бессвязно лопотал, поглаживал белобрысую с запутавшимся сеном в волосах голову сорванца, смахивая навернувшиеся слёзы. Узнав о пропаже своего любимца, он места не находил всё это время. Искали везде: в лесу, на реке - безрезультатно. Горевали.

Тотчас, заложив в дрожки кобылу Льдинку, дядя Валера повёз беглеца к деду Ивану Михайловичу, чтобы хоть немного смягчить родительский гнев. К всеобщему восторгу отец не наказал сына, а отдал на воспитание дяде Валере – главному конюху. Счастью ребёнка не было предела. Он прикипел всем своим существом к благородным животным, которые привыкли к нему и отвечали на ласки…

Вернулся Джульбарс. Горячее прерывистое дыхание обдало лицо. Мимолётный сон сняло, как рукой. Откинув с плеч войлочную попону, паренёк потянулся к сидору, в котором хранились краюха хлеба, пузатая зелёная бутылка с молоком, заткнутая деревянной пробкой, толстый с мясными прожилками кусок сала в марле, яйца вкрутую и большой огурец, побуревший на солнце. Из раскалённых углей выкатил дюжину почерневших картофелин. Пир состоялся. Пёс деликатно брал из рук кусочки пожелтевшего сала, осторожно зажимал остывшие картофелины между лапами, ел не спеша, осторожно, с достоинством…
Полная луна неторопливо поднималась из-за зубчатых вершин вековых елей на сопке, заливая голубым светом окрестности. Огромные ели торжественно отражались на застывшей глади озера. Утомленный костёр изредка постреливал раскалёнными угольками. Всё вокруг обрело непривычные таинственные очертания. Джульбарс, опустив массивную голову на лапы, насторожив уши, чутко вслушивался в темноту. От коней ложились на траву лёгкие тени. Посвежело. Ночные страхи улеглись, и под мелодичный перезвон ботал смеживались ресницы. Чуткий сон накрыл своим покрывалом…

Тускнели звёзды, ночь медленно отступала, небо светлело, от озера шёл пар. Табун утонул по брюхо в молочном тумане. Лишь изредка доносилось тревожное ржанье кобылиц с жеребятами, бряцание ботал, да сердитый всхрап Берендея. Серая в тёмных яблоках статная кобылица, названная в честь сибирской реки Ангарой, не отходила далеко от костра. Ещё жеребёнком Ангара привязалась к маленькому другу, у которого всегда находилось для неё лакомство. Терпеливо позволяла чистить себя щёткой и выдирать из хвоста, гривы и челки, приставшие репьи. Когда пришла ей пора стать под седло и коляску, многократные попытки объездить её терпели крах. Наездники вызывали в ней неодолимую неприязнь. Никакая сила не могла сломить её независимость. Если не получалось выкинуть седока из седла, она с «козла» давала «свечку», падая на спину. В упряжи разбивала облучок саней или дрожек задними копытами, ломала оглобли. Лошадь посчитали неперспективной и оставили в табуне.

Через два года Ангара принесла резвого замечательного жеребёнка в белых чулках на ногах и со звездой во лбу. Стригунок Арбат стал любимцем мальчонки. Иногда они вместе пили кобылье молоко. Как-то подросший мальчуган стоял на валуне. Кобылица подошла к нему. Он стал чистить ей круп, гладить шею, чесать гриву, потом забрался на спину, и она покорно, осторожно пошла без узды и поводьев. Появление их на дворе конюшни привело в шок всех наблюдавших. С тех пор только он был её седоком. Никому другому она не позволяла оседлать себя. С ним же была покорной и смирной. Но как только поводья перекидывались через её голову, шея грациозно изгибалась, стройные ноги устраивали пружинистую пляску. Мальчишка взлетал на лошадь, и они устремлялись в раздолье лугов в едином порыве…
Солнце вынырнуло из-за верхушек деревьев, брызнув тёплыми лучами. Засверкали капли росы на кустах. В лесу начался галдёж и оживление. Зазвенели в вышине над лугами жаворонки - маленькие, трепещущие крылышками голосистые комочки…

– Ангара! – и с лёгким ржанием кобылица является на зов. Влажная от росы грива пахнет травами и потом. Ноздри обдают лицо горячим дыханием. Губы треплют за ухо. Щекотно и радостно. Из карманов мальчугана появляются подсолённые горбушки чёрного чёрствого хлеба и большой кусок комкового сахара с прилипшими к нему крошками. Огромные лошадиные глаза тают тёплой дымкой, и Ангара благодарно трётся мордой о тело, тычется губами в лицо, в ладони…

– Домой! – ухватившись за гриву, парнишка взмывает на круп – Ангара не любит поводьев. Они понимают друг друга, слившись в одно целое в стремительном полёте. Бесхитростная дружба, любовь и доверие.
Призывное ржанье жеребца Берендея – и табун устремляется вслед за ними в низовой пелене тумана, огибая возникающие по пути небольшие дымящиеся озерца и стога сена. В арьергарде табуна – Джульбарс.
Впереди река, подёрнутая молочной дымкой. Взрытая сотней разгорячённых конских тел, она будто приостанавливает свой бег, и сверкающая мокрыми телами на солнце разномастная лавина с храпом выносится на противоположный крутой берег. Любо!..

У загона табун встречает подслеповатый шорник дядя Паша на нелепой деревянной ноге, похожей на огромную перевернутую бутыль, закреплённую хитроумным сплетением ремней вокруг поясницы и широкой лямкой через правое плечо. Высоко задрав подбородок и устремив в небо беловатые глаза, он мысленно видит весь табун. На щетинистом лице, изрытом чёрными точками войны и окопами морщин, проторены светлые дорожки умиления. В уголках рта затаилась ласковая улыбка: «Ледок!.. Блеск!.. Атака!.. Победа!.. Зефир!..» – и разгоряченные после скачки лошади доверчиво тычутся в огромные заскорузлые ладони, извлекающие из торбы колотую соль, молодую морковь и свёклу с ботвой, кочерыжки, жмых и Бог знает что ещё. Окруженный толкающимися лошадьми, он целует их в ноздри, гладит, треплет гривы, похлопывает по шеям, крупам, безошибочно определяя, кто перед ним. Раздав припасы, опираясь на толстую суковатую палку и размашисто постукивая о дорогу деревянной ногой, с улыбкой ковыляет в шорницкую.
Для каждой лошади нужна индивидуальная упряжь, а дядя Паша в этом знает толк. По мерке сделает, украсит блёстками, кожаными кисточками и бахромой. Глаз от коня не оторвать… Загляденье…

Уважаемый читатель, оцените пожалуйста данное произведение!
Голосов пока нет